«Зверь» по имени цой

«Зверь» по имени цой

В то время, когда мы познакомились с Цоем, а произошло это весной 1980 г., он красовался в узких тёмных штанах, тёмной рубахе и тёмной, клеенчатой, утыканной булавками жилетке. Копна тёмных волос, агатовые глаза и смуглая кожа довершали этюд.

Он входил тогда в необычную компанию, именовавшую себя «животные», либо «битники». У них существовала собственная, особенная схема приветствия: при встрече два «битника» сгибали пальцы рук крючком, сцеплялись ими, чуть приседали и издавали яростный горловой крик-рычание.

Прохожие вздрагивали и с опаской обходили идиотов стороной.

Ребят этих отличал бестрепетное отношение и здоровый цинизм к судьбе, что немудрено — в девятнадцать лет думаешь, что приятели вечны, а счастье может продолжаться годами. В то время, когда «зверю» Пине милиционеры отбили селезенку, Цой на мотив известного по той поре шлягера («У меня сестренки нет, у меня братишки нет…») сочинил собственную версию данной песенки, которую в присутствии потерпевшего всегда тихо озвучивал: «У меня печенки нет, селезенки также нет, а без них хлопот невпроворо-от…» Все смеялись, кроме того бедный Пиня.

Смеялись парни вследствие того что не признавали поражений. Раз оказавшись на лопатках, они поднимались и опять шли биться.

Непобедимы, пока живы. А по окончании смерти — и подавно…

В то время мы с первой женой снимали квартиру на Днепропетровской улице. Газовая плита в данной квартире стояла прямо в коридоре, а в туалете была дырка, через которую возможно было свободно говорить с соседями и куда иногда совала шнобель соседская (собственной мы ее не признавали) крыса. стулья и Стол нам заменяли древесные коробки, а кровати — кинутые на пол матрасы. пыльные частности и Общие обстоятельства таковой неприкаянной жизни многим привычны — как раз из этого и аналогичного ему бедного петербургского быта, как маргаритка из мусорной кучи, выросла вся блистательная и совсем чумовая в собственной нескончаемой свободе неподцензурная культура восьмидесятых.

Систематично оказался в отечественной квартире и Цой. Благо от отечественной улицы было рукой подать до полюбившегося ему женского общежития ПЖДП (прижелезнодорожного почтамта) Столичного вокзала.

Да, этого не забрать: он нравился дамам — он был обаятелен, прекрасно сложен, молчаливость додавала образу толику романтической загадочности, ну, а в то время, когда он брал в руки гитару, его и вовсе окутывало облако какого-либо запредельного очарования. Не устояла кроме того милейшая и лучшая Наташка, супруга Майка Науменко — дело чуть не дошло до адюльтера, отчего Майк некое время на Цоя ревниво дулся…

Запретное и неизвестное казалось нам в жизни по-настоящему лакомым. Доходило до забавного.

Как-то сидя в гостях и ожидая вестников, отправленных за вином, мы нашли с Цоем в ванной флакон одеколона «Бэмби». Ни он, ни я прежде не выпивали одеколон.

Решили — пора… Появлявшись в ванной через полчаса по окончании распития «Бэмби», Цой поманил меня рукой — пластмассовый стаканчик, из которого мы сравнительно не так давно лакали одеколон, скукожился, осел и как бы полурастаял — о кошмар! — что же творилось в отечественных желудках?

Но в то время нас не имел возможности бы подкосить и чистый яд!

Востоку традиционно принято записывать в актив коварство, велеречивость и хитрословие. Цой нечайно нарушал стереотип.

Он был неразговорчив — не молчун, но изъяснялся неизменно коротко, а время от времени и веско, кроме того шутил так: по-спартански, лапидарно, как будто бы вырубал на камне слова и старался, дабы их выяснилось мельче. Вершиной остроумия для для того чтобы человека по всему должна была стать шутка без слов, шутка-жест, шутка-акция.

Случались у Цоя и такие. В училище он приобрел навыки резьбы по дереву и иногда одаривал друзей собственными поделками: кому-то досталась пепельница в форме сложенной в горсть ладони, так что тушение окурка в ней смотрелось совершенно верно пытка, кому-то — нунчаки с вырезанным на финишах палок Ильичем.

При собственном немногословии Цой отнюдь не смотрелся безрадостным — лицо его было живым, улыбчивым и на нем мигом отражалось отношение ко всему. Уже пропечатанные в мимике, слова тут иногда в самом деле появились лишними.

«Кино» в ту пору еще не появилось — несколько именовалась «гиперболоиды и Гарин». Звенящие, текущие жидким оловом змейки тех молодых голосов так же, как и прежде вибрируют во мне, а простые слова мягко укладываются на собственные места, и мне плевать на перемещённые стихо­творные метры и пропущенные рифмы: вот так, блин, — «ситар игрался», — и все…

А позже Цой стал яркой кометой, быстро просиявшей на небосклоне гибнущей империи. Юное поколение восьмидесятых, «поколение изменений», желало, дабы ему, безъязыкому, поведали что-то о нем самом, поведали правду, и за это оно было готово дать всю собственную собачью преданность и бесхозную любовь.

Славой, как и ее отсутст­вием, Всевышний испытывает человеческое смирение. Цой был испытан славой полностью и вышел из данной мясорубке с честью. Сдал экзамен Господину Экзаменатору на превосходно — и был послан в эмпиреи молодым.

Сейчас он уже ни при каких обстоятельствах не станет старше и ему не угрожает будущее змеи, пережившей личный яд.

И все-таки: из-за чего главным кумиром поколения стал Виктор Цой? Из-за чего не зажигательный, расписанный, как хохломская ложка, татуировками Кинчев? Из-за чего не гений меланхолии Бутусов? Не гражданственный Шевчук? В итоге, из-за чего не блистательный БГ?

Из-за чего в Киеве в подземном переходе украинские хлопцы поют песни Цоя спустя шестнадцать лет по окончании его смерти? Из-за чего как раз «Кино» заряжено в радиоточки казахских поездов?

Я не знаю ответа. Не считая одного, что, фактически, ответом не есть: все в мире происходит в силу неизреченного закона справедливости, нам в отечественной малости недоступного.

Смирись, гордый дух.

Михаил Делягин о роли общаков в работе ЦБ

Звезда по имени Солнце


Вы прочитали статью, но не прочитали журнал…

Читайте также: